Антиэкстремистская Стратегия – шаг к пересмотру профильного законодательства

litera.expert news opinion новости мнения оправдании терроризма экспертиза товарного знака, оскорбление, декриминализация, сахалин, калининград, дальний восток, крым, стратегия,

Новая Стратегия противодействия экстремизму повлечёт изменение Уголовного кодекса, пишет «Независимая газета». Прогноз корректировок связан с тем, что президентский документ содержит вектор борьбы с политическими протестами.

По информации издания, Аппарат уполномоченного по правам человека Татьяны Москальковой уже разработал предложения по усовершенствованию профильных статей.

Прежде всего, модернизация касается статьи 282 УК. В целях её декриминализации предложено  сократить её название «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства», убрав последнюю часть, которая останется в статье 20.3.1 КоАП.

Кроме этого, правозащитники инициировали отказаться от понятия «социальной группы», так как правоприменительная практика в его отношении остаётся произвольной ввиду отсутствия чёткого определения.

Внедрение в статью 282 УК понятия «неоднократности» позволит, по мнению авторов поправок, не наказывать граждан за единичные правонарушения, так как разовые действия не представляют серьёзной угрозы для основ конституционного строя и безопасности государства. Деяние должно переходить в разряд уголовных только после совершения подобного деяния в условиях публичности и с использованием СМИ или интернета более двух раз в течение одного года.

В Аппарате УПЧ ожидают всплеск протестных акций после снятия карантинных ограничений. В некотором смысле инициатива команды омбудсмена после того, как была принята Стратегия, является попыткой предупредить избыточное реагирование на участников уличных акций со стороны правоохранителей.

В свою очередь, депутаты Госдумы от «Единой России» уже заявили о разработке законопроекта, который предусматривает уголовную ответственность за привлечение несовершеннолетних к участию в несанкционированных акциях. По версии авторов инициативы, признанный виновным может лишиться свободы сроком до десяти лет.

Каждый активист может стать «экстремистом». Директор «Совы» о новой антиэкстремистской Стратегии

экспертные новости и мнения, лингвист, оправдание терроризма, сахалин, калининград, дальний восток, крым, стратегии,

О новой антиэкстремистской Стратегии журналист «Новой газеты» Леонид Никитинский поговорил с директором Информационно-аналитического центра «Сова» Александром Верховским. Приводим текст интервью.

Что представляет собой «Стратегия до 2025 года», утвержденная президентом 29 мая? Почему до 25-го, а после этого что, с экстремизмом будет покончено? Как это понимать?

– Это регулярно обновляемый документ. Первая аналогичная «Стратегия» была утверждена в 2014 году, но большинство ваших читателей едва ли о ней слышали.

Такие документы не устанавливают для граждан никаких норм, на основании «Стратегии» никого нельзя ни за что наказать. Она адресована той части госслужащих, которые «работают по теме». Грубо, это две категории чиновников.

Первая, очень широкая категория отвечает за предотвращение экстремизма. Текст отражает представление его авторов о том, откуда он берётся и что государство должно делать, чтобы его было меньше. Что бы ни означало слово «экстремизм», представления о его истоках за эти годы мало изменились: это заграница (не только Запад), «нетрадиционные» для страны этнические или религиозные меньшинства, неподконтрольные молодёжные объединения (типа идеологически окрашенных спортклубов) и так далее.

Радует, что в перечень попала «дискриминация». Всё это в той или иной степени имеет отношение к действительности, и это было бы интересно обсудить, но, наверное, в связи с действительностью, а не с внутренним, по сути, документом. Пассажи «Стратегии» вряд ли могут прямо подействовать на чиновничество. Для этого нужна полноценная государственная программа: с финансированием, обязательствами и сроками для ведомств.

Авторы документа это тоже понимают, потому и включили в «Стратегию» списки показателей и результатов, и указали, что будет принято ещё и постановление правительства с конкретными поручениями, выделены средства. Вот тогда уже надо будет обсуждать соответствующую программу действий.

В более узком смысле адресаты «Стратегии» – это законодатели, которые регулярно обновляют антиэкстремистские нормы, и, конечно, правоохранительные органы, которые эти нормы применяют, особенно специализированные антиэкстремистские подразделения. Им этот документ даёт подсказки, на что надлежит больше обращать внимание.

Значит, и нам тоже надо читать «Стратегию» внимательно, чтобы знать, где и на что мы, потенциальные «экстремисты», можем нарваться?

– Да, это поле весьма широко, а флажки на нём расставлены не очень понятно, так что чуть ли не всякий активист, журналист или пользователь социальных сетей потенциально может однажды проснуться «экстремистом». Примеров много, можно неудачно пошутить, а иногда вам могут и приписать противоположное тому, что вы имели в виду. Как в деле псковской журналистки Светланы Прокопьевой: она пыталась объяснить поступок архангельского террориста, а ей в рамках уголовного дела приписывают его поддержку.

Если рассуждать юридически, поле «экстремизма» простирается от реального идейно мотивированного насилия (и тут граница с противодействием терроризму весьма размыта) до совершенно невинных оппозиционных выступлений. Основную массу таких дел составляют сейчас дела двух категорий.

Первая – это участие в запрещённых организациях и «экстремистских сообществах»: от групп, ориентированных на насилие как Misanthropic Division, до безосновательно запрещённых религиозных объединений как «Свидетели Иеговы» (обе организации признаны экстремистскими, их деятельность запрещена в России).

Вторая категория – публичные высказывания в той или иной форме, выражающие ненависть или призывающие к дискриминации и насилию по отношению к той или иной категории людей.

Есть ещё две категории, но они гораздо малочисленнее: первая – реальное идейно мотивированное насилие, вторая – публичные высказывания, которые, при разумном прочтении даже наших законов, не стоит считать преступными. Если смотреть политически, то самая значительная доля «экстремистов», судя по практике правоприменения, приходится на русских националистов и им сочувствующих. На втором месте – радикальный исламизм. И уже только после них – националисты других толков, левые и либеральные оппозиционеры. Это важно: пресечение экстремистских действий и даже высказываний, в принципе, правильно, но возможны «перегибы на местах».

Во всём этом трудно ориентироваться не только обычному гражданину, но часто и сотруднику Центра «Э», поэтому ему и нужны ориентиры – что именно искать. Грубо говоря, весь «потенциальный экстремизм» не охватить всё равно, и надо что-то выбирать. Стратегия и даёт такие ориентиры. Значит, нас, граждан, может интересовать, что в них изменилось по сравнению с 2014 годом.

Есть изменение к лучшему: в терминологии и в «ожидаемых результатах» больший акцент делается на насилие, вводится понятие «идеология насилия». То есть вроде бы «Стратегия» признаёт, что важен именно «насильственный экстремизм». Такой термин обычно используется и в документах международных организаций, а вот термин «экстремизм» сам по себе не используется, и сближение с этой терминологией можно только приветствовать. Ещё лучше было бы и законодательство изменить – увязать определение экстремизма с насилием.

Но, к сожалению, «Стратегия» направляет законодателя в прямо противоположную сторону – отсылает к ратифицированной Россией в прошлом году конвенции Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) о противодействии экстремизму. Документы ШОС – единственный обязывающий Россию источник, где фигурирует термин «экстремизм». С момента рождения ШОС и до этой конвенции 2017 года он определялся как действия, связанные с насилием, но страны-участницы могли использовать более широкие понятия, что Россия и делала.

Теперь ситуация изменилась: новая конвенция ШОС даёт определение, близкое к российскому, то есть уже не привязанное к теме насилия. Более того, определение в конвенции вводит такой элемент, как «разжигание политической, социальной, расовой, национальной и религиозной вражды или розни». Это похоже на российскую модель, но тут есть важное новое слово – «политической».

Российский законодатель политическую вражду не криминализует, и случаи, когда людей преследуют именно за политические высказывания, как, например, Егора Жукова, идут вразрез и с законом «О противодействии экстремистской деятельности», и со ст. 280 УК, опирающейся на определение экстремизма в этом законе, и со ст. 282 УК, где тоже приводится список типов «вражды» без политической. Конвенция ШОС призывает утвердить криминализацию политической вражды.

«Политическая вражда» это круто. Так любой гражданин, высказывающийся о политике в критическом ключе, сразу «уголовник»?

– Ну, «уголовник» – это крайний случай, есть и другие методы, включая административное и финансовое давление. Обращает на себя внимание упоминание в «Стратегии» в кратком списке «наиболее опасных проявлений экстремизма» несогласованных публичных мероприятий. Это не новация – они были и в прежней редакции, но на этот риторический подлог всё же стоит обратить внимание. Конечно, митинг может быть одновременно несогласованным и включать, допустим, призывы к погрому со сцены, может и прямо перерасти в такой погром.

Но это нетипичный, мягко говоря, случай. А когда в документе такого уровня, подписанном президентом, несогласованное мероприятие неоднократно упоминается как разновидность экстремистского действия, это сильно подкрепляет пропагандистское приравнивание любых протестующих к экстремистам.

Ставим флажок, хотя и здесь не совсем понятно, куда именно: ведь что такое «участие»? Это может быть и организация, и случайный порыв, и вообще, когда гребут всех «участников» без разбора, любой может попасть в эту категорию. А как в «Стратегии» насчёт духовных скреп?

– Упор на них бросается в глаза: не раз упоминаются «традиционные российские духовно-нравственные ценности». Покушение на них идёт в одном ряду с деятельностью неких иностранных и международных НКО, которые также покушаются на политическую стабильность, территориальную целостность, содействуют экстремизму и терроризму и даже – тут некоторый анахронизм – инспирируют «цветные революции».

Этот пассаж в «Стратегии» можно понимать двояко. То ли разные вредные НКО специализируются на разных типах вредительской деятельности (кто-то подрывает скрепы, а кто-то – территориальную целостность), то ли эти вредители действуют комплексно. Думаю, правоприменители будут прочитывать все запутанные пассажи в соответствии со своими актуальными интересами.

Но при этом «Стратегия» в разделе про «задачи органов власти» прямо указывает, что против всех этих подрывных воздействий нужно принимать меры. Это адресуется прежде всего законодателям. И они, то ли по совпадению настроя, то ли в результате внимательного чтения черновиками «Стратегии», уже откликаются.

Так, в «Стратегии» говорится о «реальной угрозе» искажения истории за рубежами РФ, и мы уже видим и законопроект о запрете приравнивания сталинизма к нацизму, и свежую статью 243.4 УК РФ, придуманную под «антироссийский вандализм» именно за границей. Снова активизировалась подготовка законопроекта о наказаниях за сотрудничество с «нежелательными» НКО за пределами России. В «Стратегии» говорится и о неких структурах в России, «подконтрольных» внешним вредным НКО, – это задел для ещё одного законопроекта.

Ну, в общем, никакой особенной новости во всём этом нет.

– Тут стоит обращать внимание не только на новшества, но и на то, что не изменилось, хотя могло бы. Например, ставится довольно загадочная задача: «обеспечение реализации прав граждан на свободу совести и свободу вероисповедания без нанесения ущерба религиозным чувствам верующих и национальной идентичности граждан России».

Как этим руководствоваться? Казалось бы – отойди и не вмешивайся, тогда ни свободу совести, ни чувства, ни идентичность и не заденешь. Но ясно же, что такую подсказку одни наши чиновники другим дать не могут. Поэтому прочитывается этот пассаж так, что надо защищать чувства верующих и национальную идентичность, которая как-то увязывается с религиозной.

На практике это превращается в преследование тех, кто чем-то задел «чувства верующих», и тех, кто предлагает варианты религиозности, которые многими понимаются как не традиционные для данной этнической общности, – например, протестанты в русской среде или салафиты в татарской или северокавказской.

Размытые концепты «традиционности» и «традиционных ценностей» работают против любых социальных и идейных новаций, которые представляются властям просто недостаточно подконтрольными. По содержанию они могут быть любыми, но на уровне официальных речей и пропаганды чаще всего говорят о двух типах опасных новаций – мусульманской фундаменталистской как источника террористической угрозы и западной либеральной – как источника угрозы для «традиционной морали», политического режима, а то и для самого существования российского государства.

Тут стоит отметить, что в риторике власти удельный вес фундаменталистской новации давно уже далеко отстал от веса новации западно-либеральной; значит, и в практике «антиэкстремизма» акцент будет сделан на последней. Национал-радикальная угроза часто упоминается в «Стратегии» в разных контекстах. Но удельный вес этой темы, пожалуй, снизился по сравнению с предыдущим вариантом. Что и естественно, наверное: количество преступлений по мотивам ненависти тоже снизилось, а активность ультраправых организаций снизилась радикально. Тому есть много причин, но отчасти это является и достижением центров «Э».

Центры «Э» сами по себе довольно загадочная структура. Что это такое?

– По сути они – часть политической полиции, а этот институт у нас распределён по нескольким ведомствам. Политическая полиция всегда выполняет двойственную функцию: «политические преступления» могут быть как криминальными в обычном, не политическом смысле слова, так и нет. Политическая полиция выполняет и нормальные полицейские функции, то есть находит человека, совершившего реальное преступление, собирает доказательства и доводит его до суда. Также она интересуется окружением этого человека, и не зря.

Терроризм или насилие по мотиву ненависти действительно существуют, как и сложная структура их общественной поддержки, от организаций до идеологий – без них организованное насилие было бы гораздо слабее. Но если некоторые сторонники той или иной идеологии действительно идут на идейно мотивированные преступления, это не значит, что их совершают или хотя бы собираются совершать все, кто придерживается сходных взглядов.

Склонность смешивать преступников и тех, кто ассоциируется с ними лишь идейно, – фундаментальный недостаток любой политической полиции, а нашей он присущ в высокой степени.

Акцент в стратегическом планировании смещается от противодействия тому, что является преступлением вне зависимости от политических оценок, к противодействию угрозам сугубо идеологического свойства, связь которых с реальными преступлениями либо отсутствует, либо очень слабая.

 

И этот сдвиг чреват тем, что политическая полиция будет ещё больше преследовать невиновных или совершивших лишь незначительные нарушения и просто по закону сохранения ведомственной энергии меньше выполнять нормальные полицейские функции.

Утверждена Стратегия противодействия экстремизму до 2025 года

оскорбления, эксперты-лингвисты, сахалин, калининград, дальний восток, крым,, стратегия,

Стратегия противодействия экстремизму до 2025 года утверждена указом Президента России». Документу, разработанному МВД России с участием аппарата Совета безопасности, предшествовала версия, принятая в 2014 году.

В новую редакцию включены понятия «идеология насилия», «радикализм» и «экстремистская идеология».

Под идеологией насилия понимается совокупность взглядов и идей, оправдывающих применение насилия для достижения политических, идеологических и религиозных целей. Радикализмом названа бескомпромиссная приверженность идеологии насилия, характеризующаяся стремлением к решительному и кардинальному изменению основ конституционного строя, нарушению единства и территориальной целостности России. Экстремистская идеология определена как совокупность взглядов и идей, представляющих насильственные противоправные действия как основное средство разрешения политических, расовых, национальных, религиозных и социальных конфликтов.

Распространение радикализма и обострение внешних и внутренних экстремистских угроз названы тенденциями, способными вызвать повышенный общественный резонанс и дестабилизировать обстановку.

Под внешними угрозами экстремизма понимаются поддержка и стимулирование некоторыми государствами деструктивной деятельности, осуществляемой иностранными или международными неправительственными организациями, которая направлена на дестабилизацию общественно-политической и социально-экономической ситуации в России, а также нарушение единства и целостности страны. Кроме того, к внешней угрозе отнесены участившиеся в иностранных государствах случаи умышленного искажения истории, возрождение идей фашизма и нацизма.

Под внутренними угрозами понимаются попытки осуществления националистическими, радикальными, религиозными, этническими организациями экстремисткой деятельности для реализации своих целей, а также распространение идеологии насилия и межэтнические конфликты.

К наиболее опасным проявлениям экстремизма Стратегия относит возбуждение ненависти, вражды, унижение человеческого достоинства по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а также принадлежности к какой-либо группе.

Согласно документу, основным средством привлечения новых членов в экстремистские организации, координации экстремистских преступлений и распространения идеологии является интернет. К основным способам дестабилизации обстановки в стране отнесено привлечение к участию в несогласованных протестных акциях, «которые умышленно трансформируются в массовые беспорядки».

За оправдание терроризма Генпрокуратура сможет блокировать СМИ без суда

экспертные новости и мнения, лингвист, оправдание терроризма, сахалин, калининград, дальний восток, крым, стратегии,

За оправдание терроризма или экстремизма Генеральная прокуратура будет блокировать интернет-ресурсы – такой законопроект предложили депутаты Госдумы, сообщает ТАСС.

Комиссия Госдумы по расследованию фактов вмешательства иностранных государств во внутренние дела России инициировала наделение ведомства такими полномочиями в рамках статьи 15.3 Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации».

Сейчас в этой статье закреплено право Роскомнадзора по решению Генпрокуратуры и без участия суда блокировать ресурсы только при выявлении призывов к экстремистской или террористической деятельности. В случае принятия поправок Генпрокуратуре не потребуется ни суд, ни Роскомнадзор, а в качестве причин ограничения доступа к интернет-СМИ станут не только выявленные призывы, но и оправдание терроризма или экстремизма.

По мнению главы комиссии Василия Пискарёва, депутата от «Единой России», и его коллег, уже выявлено множество фактов распространения через интернет представителями иностранных государств информации, которая оправдывает экстремистскую и террористическую деятельность, в том числе по соображениям политического, идеологического и религиозного, деструктивно влияя на социальные и политические институты.

«Норма, предусмотренная законопроектом, позволит осуществить блокировку интернет-ресурсов, распространяющих информацию экстремистского и террористического толка, угрожающую безопасности государства и проживающих в нём граждан, в короткие сроки, достижение которых затруднительно в судебном порядке», – говорится в документе.

 

Организацию протестных акций хотят приравнять к экстремизму

МВД выступило с инициативой внести изменения в Стратегию противодействия экстремизму в Российской Федерации до 2025 года, утверждённую Владимиром Путиным 28 ноября 2014 года. В частности, к наиболее опасным видам экстремизма предлагается причислить организацию несогласованных публичных мероприятий, в том числе протестных акций.

«Вносимые изменения практически приравнивают политическую активность к экстремизму. В частности, к экстремизму приравниваются призывы к участию в несанкционированных акциях», – цитирует муниципального депутата Тимирязевского района Юлию Галямину радио «Эхо Москвы».

Ответить за быдло: эксперты о посте Алёны Водонаевой

Нашумевший пост в инстаграме телеведущей Алёны Водонаевой вызвал волну критики среди пользователей, которые приняли слова блогера на свой счёт и обратились в полицию. В ответ на это Водонаева заказала лингвистическую экспертизу. Журналист газеты «Совершенно секретно»  Ирина Доронина обсудила ситуацию с ведущими экспертами-лингвистами.

Поводом для разбирательства стал следующий текст (приведён в редакции автора поста): «В России рожают либо богачи, либо необразованное быдло, в большинстве своём. Первые заботятся о том, чтобы было кому потратить их состояния в ближайшие века. А вторым не хватает ума и ответственности осознать, что воспитать ребенка в России – это не просто идти по накатанной и покупать кроме привычных сырков в “Пятёрочке”, баночку детского питания и подгузники. К сожалению, многие дети в России появляются не от жажды отцовства и материнства, а от банального желания потрахаться. Я презираю семьи, которые живут в нищите и рожают по три-четыре ребёнка».

После начала полицейской проверки по статье 282 УК РФ «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства» Алёна Водонаева заказала лингвистическую экспертизу (её текст она также опубликовала в инстаграме). Согласно исследованию, в посте «содержится унижение человеческого достоинства неопределённой группы лиц на основании совершенного действия – рождение ребенка при отсутствии материальных условий и желания отцовства», но данное действие не может рассматриваться «как устойчивый социально-значимый признак, образующий группу» (что требуется для нарушения статьи 282 УК). «Возбуждения вражды, ненависти (розни) по аналогичным признакам, выражений, содержащих негативные оценки в отношении какой-либо национальной, религиозной, социальной группы», согласно экспертизе, в публикации также нет.

Экспертизу проводил доктор филологических наук, профессор кафедры общего и русского языкознания Государственного института русского языка имени А.С. Пушкина Михаил Осадчий. Он отметил, что унижение человеческого достоинства неопределённой группы лиц в посте есть, но, так как группа не определена, оно не может рассматриваться как «устойчивый социально-значимый признак». Вместе с тем, журналист газеты «Совершенно секретно» отметила, что «“неопределённая группа лиц” всё-таки узнала свой собственный “социально-значимый признак” и чётко поняла, к кому приклеился “водонаевский” ярлык “быдло”».

По мнению кандидата юридических наук, доцента кафедры право НИУ МИЭТ Генриха Девяткина, максимум, что грозит Водонаевой, – это статья КоАП 20.3.1 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства», по которой предусмотрен административный штраф до 20 000 рублей или административный арест на срок до 15 суток.
Юрист упомянул и недавно появившуюся в КоАП статью 20.1 (ч. 3). «Здесь есть очень важный пункт о распространении информации, которая оскорбляет человеческое достоинство и общественную нравственность. И вот тут слова, подобные тем, которые писала в своём посте Алёна, могут расцениваться как нарушение. Правда, за это её тоже могут лишь оштрафовать на сумму от 30 до 100 000 рублей», – сказал Девяткин.

Юрист отметил, что следствие редко опирается на результаты экспертизы, полученные от сторонних экспертов: «Дела по статье 282 подследственны СК РФ. Они обязаны проводить проверку. Но только следователь может решить, какую экспертизу приобщать к материалам дела. Может случиться и так, что экспертиза, которую приложили Екатерина и Алёна, никакую роль и не сыграет, потому что следователь просто поставит на ней штамп отнестись критично».

Автор экспертизы, Михаил Осадчий, прокомментировал ситуацию так: «Как эксперт-лингвист я отвечал на вопрос, есть ли здесь признаки экстремизма. И, конечно, как профессионал отвечаю: признаков экстремизма нет. Как человек я, возможно, с Алёной не согласен, но не каждый глупый поступок содержит в себе признаки преступления. В этом случае это тот самый глупый поступок, но преступлением он не является».

Михаил Горбаневский, профессор, доктор филологических наук, академик РАЕН, председатель правления Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (ГЛЭДИС) отмечает, что ему с коллегами тоже часто приходилось иметь дело с текстами, которые на первый взгляд казались откровенно неофашистского или антисемитского содержания. «Понятно, что любой нормальный человек будет испытывать неприятные чувства и эмоции, читая, например, тексты педофилов и сексуальных маньяков (кстати, именно поэтому судебные процессы по таким делам всегда носят закрытый характер). Но после первого прочтения таких документов я… мою руки и сажусь вместе с коллегами за работу. Базовый принцип лингвиста Sine ira et studio (Без гнева и пристрастия!) Так же – без гнева и пристрастия – мы работали, рецензируя “лингвистическое творение” кандидата физико-математических наук, эксперта ФСБ А. Коршикова по известному и резонансному делу студента НИУ ВШЭ Егора Жукова, получившему от суда три года (хорошо, что хоть условно) только на основании заключения этого эксперта-чекиста».

Исследователи отмечают усиление роли ФСБ в делах об экстремизме

Частичная декриминализация уголовной статьи за разжигание ненависти либо вражды (ст. 282 УК) существенно сократила статистику приговоров за высказывания. Однако количество осуждённых по другим экстремистским статьям увеличилось, и рост пришёлся в основном на составы, подследственные ФСБ. Несмотря на сокращение приговоров, число случаев лишения свободы почти не изменилось, сообщает РБК со ссылкой на ежегодный доклад информационно-аналитического центра «Сова».

Вмешательство ФСБ в расследование уголовных дел увеличивается уже третий год, утверждает автор доклада Наталия Юдина. «Несмотря на частичную декриминализацию ст. 282 УК, тренды антиэкстремистского правоприменения прошедшего года вызывают озабоченность. Количество осуждённых за публичные высказывания остаётся слишком высоким, и при этом размер и порой даже сам факт наказания часто непропорциональны общественной опасности содеянного. В целом антиэкстремистское правоприменение становится более непрозрачным, что повышает риск произвола и злоупотреблений», – говорится в докладе.

Согласно собранным центром «Сова» данным, в 2019 году количество приговоров за экстремистские высказывания снизилось вдвое по сравнению с предыдущим годом: аналитики «Совы» насчитали 98 таких приговоров в 2019 году и 206 – в 2018 году.

По сведениям Верховного суда, за первую половину 2019 года по статьям, подразумевающим в том числе наказания за высказывания (о призывах к экстремизму и терроризму, неуважении к власти и т.п.), были осуждены 115 человек, у которых эти статьи в обвинении были основными. Это вдвое меньше, чем в первом полугодии 2018 года (230 человек).

Сокращение количества приговоров связано с тем, что в конце 2018 года был принят закон о частичной декриминализации основной «экстремистской» статьи 282 УК РФ (разжигание ненависти и вражды). Теперь за «экстремистские» высказывания в интернете и СМИ предусмотрено административное наказание. Смягчению предшествовала обширная кампания против приговоров за репосты.

Сегодня чаще всего за экстремистские высказывания применяется подследственная ФСБ ст. 280 УК о публичных призывах к осуществлению экстремистской деятельности. «Сова» выявила 68 приговоров по ней. Активнее стала применяться и статья о призывах к терроризму (ст. 205.2 УК), которая также находится в компетенции ФСБ, – 30 приговоров. Этот состав, как правило, применяется в случаях радикальной исламистской пропаганды и призывов ехать воевать в Сирию или присоединяться к запрещённой в России группировке ИГИЛ, констатирует «Сова».

Несмотря на падение общего числа приговоров, реальные сроки за высказывания получили почти столько же обвиняемых, сколько и годом ранее, указали эксперты «Совы», – 50 в 2019 году против 49 в предыдущем.

«Если посчитать долю приговорённых к лишению свободы “только за слова” от общего количества осуждённых за высказывания, то 2019 год выглядит антирекордным для нашей статистики: в 2019 году доля таких людей составила 6,8% от общего числа, в 2018 – 5,5%, в 2017 – 2,8%, в 2016 – 2%, в 2015 – 6,5%, в 2013 и 2014 годах – чуть больше 1%», – сообщают авторы доклада.

Вместе с тем, после декриминализации ч.1 ст. 282 УК эксперты отмечают тенденцию на ужесточение прежних и введение новых ограничительных норм. В 2019 году был принят ряд законов, «направленных на дальнейшее ограничение права на свободу выражения мнения» – об административном наказании за неуважение к власти и распространение недостоверной общественно значимой информации.

Кроме того, в июле 2019 года Россия ратифицировала конвенцию по противодействию экстремизму Шанхайской организации сотрудничества, сказано в докладе. Документ предусматривает более широкое, не привязанное к насилию определение экстремизма и расширение перечня экстремистских актов. Это, по мнению аналитиков «Совы», свидетельствует о дальнейшем ужесточении антиэкстремистских ограничений.

Также эксперты обратили внимание на ряд принятых в 2019 году поправок, в результате которых внесудебная заморозка средств на счетах людей, включённых в перечень экстремистов и террористов Росфинмониторинга, упростилась. Этой мере сопутствует введение для «экстремистов и террористов» запретов на ту или иную работу.

Лингвистическая экспертиза: словесная эквилибристика или реальная помощь

Елена Станиславовна Кара-Мурза, доцент кафедры стилистики русского языка журфака МГУ, эксперт Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам, и Владимир Пахомов, научный сотрудник Института русского языка Российской академии наук, главный редактор портала Грамота.ру, в интервью «Медузе» рассказали о том, чем занимаются лингвисты-эксперты, насколько их заключение значимо в суде, действительно ли эксперты являются независимыми и каковы пределы компетенции эксперта-лингвиста.

Чем занимается лингвистическая экспертиза?

Е.С.: Лингвистическая экспертиза – один из классов судебной экспертизы. Это не изолированное занятие лингвистов, а деятельность, которая регулируется законом о государственной судебно-экспертной деятельности. Один из важнейших принципов любого судебного эксперта – принцип независимости. Лингвистическая экспертиза в 2005 году была официально признана в качестве инструмента для добывания доказательств по тем преступлениям, которые совершаются в словесной форме. В лингвоэкспертологии выявлены два типа вербальных (речевых) деликта – правонарушение по гражданскому или административному кодексу (с меньшей степенью ответственности и тяжести наказания) и преступление – этот термин связан с нарушением уголовного кодекса.

Это касается только преступлений или возможны другие ситуации, например, кто-то кого-то оскорбил в соцсетях?

Е.С.: Есть наивное и юридическое понимание оскорбления. Для того, чтобы вы почувствовали себя оскорблённым, иногда бывает достаточно косого взгляда. Однако чтобы это было признано юридическим делом, высказывание должно быть представлено в неприличной форме. Согласно закону, оскорбление – это унижение чести и достоинства личности в неприличной форме. Бывает словесная неприличная форма и невербальная (жестовая). Дело эксперта – показать, что эта неприличность подтверждается словарями или лингвокультурологическими исследованиями.

Выходит, лингвистическая экспертиза отвечает на вопрос о том, что хотел сказать автор?

В.П.: Не только на него. Лингвист часто работает в паре с психологом, назначается комплексная психолого-лингвистическая экспертиза. Лингвист определяет, что содержится в тексте, а намерение автора устанавливает психолог. Ещё нужно сказать, что лингвисты занимаются не только делами, связанными с оскорблениями, хотя в наивном представлении о лингвистической экспертизе кажется, что это самое распространённое занятие лингвистов. Например, когда кто-то кого-то назвал козлом, лингвист не устанавливает, козёл этот человек или нет. Лингвист будет отвечать на вопрос, содержится ли в тексте признаки оскорбления в адрес конкретного гражданина.

Е.С.: Лингвист не устанавливает, реально ли человек почувствовал себя оскорблённым. Практически все словесные правонарушения имеют конструкцию формального состава. Они считаются завершёнными с момента произнесения, и на самом деле не важно, действительно ли обиделся человек настолько, что у него давление подскочило, или он соврал. Лингвисты – своего рода посредники, которые выявляют определённые признаки. Например, наличие грубой, вульгарной или табуированной лексики.

В.П.: Равно как лингвист не имеет права отвечать на вопрос, является ли какой-то текст экстремистским. Потому что это выход за пределы его компетенции. Это прерогатива суда.

В одном из наших интервью с начальником отдела лингвистических экспертиз Московского исследовательского центра Игорем Огорелковым мы пытались выяснить, как лингвисты-эксперты оценивают опубликованные в соцсетях тексты, связанные с экстремизмом и что является экстремизмом, а что нет. В итоге он чёткого ответа не дал. Во-первых, нет чётких критериев, а во-вторых, он не может выносить такого решения.

Е.С.: А вот благодаря методической работе, проведённой лингвистами из Центра судебных экспертиз Минюста, были выделены специальные лингвистические параметры, по наличию которых можно сказать, есть ли наличие призыва, оправдания каких-то действий, возбуждения ненависти или вражды.

Тогда где грани этого всего?

Е.С.: Есть возможность нарушения. Были примеры, когда перед экспертом ставились вопросы с превышением экспертных полномочий, и в начале почти 30-летней истории лингвистической экспертизы такого рода ошибки были доброкачественными. Сейчас ситуацию, при которой перед лингвистом ставится вопрос о наличии признаков экстремизма, а лингвист отвечает, что да, есть, можно рассматривать как злоупотребление. Это ошибка или манипуляция, которая является нарушением закона.

Бывает ли такое, что лингвиста просят оценить какой-то текст и намекают, что именно нужно там найти?

Е.С.: К сожалению, это возможно. Эксперт отвечает на вопросы одной из сторон, которая может обладать такими ресурсами, когда лингвист хочет того или нет, а будет отвечать так, как этой стороне нужно. Нашему сообществу известны ситуации, когда экспертизу, где не выявлено признаков какого-то преступления, за которое хорошо бы отчитаться или звёздочки на погоны получить, перезаказывают до тех пор, пока не получат нужный результат.

В.П.: Бывают ситуации, когда перезаказывают экспертизу другим экспертам, которые не являются профессиональными лингвистами, но дают заключения с нужными выводами.

Кто имеет право заниматься лингвистической экспертизой?

Е.С.: Если мы посмотрим на систему организации судебно-экспертной деятельности, мы увидим, что это прежде всего государственные экспертные учреждения, которые работают при институциях – при Минюсте, ФСБ или МВД. Там есть свои экспертные центры. Существуют экспертные организации коммерческого типа. К сожалению, именно об их сотрудниках идёт дурная слава.

Кому тогда из этих организаций верить?

Е.С.: Я думаю, что доверять стоит. Мне часто приводится слышать от коллег, которые перешли на работу в государственные экспертные учреждения, что к ним никто никогда не подходил с просьбами, намёками или открытыми просьбами. Впрочем, бывают случаи, когда для подтверждения аргументации следствия или суда, эксперты видят то, что хочет от них видеть сторона обвинения. Если исследование заказывает суд, пишется заключение эксперта, в котором есть подписка об ответственности за дачу ложных показаний, и тогда это исследование суд обязан принять во внимание. Если же исследование заказывает сторона процесса, в том числе защита, это имеет другой процессуальный статус и называется заключением специалиста. Оно делается абсолютно по тем же методикам, возможно, в облегчённом виде, в том числе без подписки. Такого рода документ является вспомогательным, и суд может его отвести как нерелевантный, неважный.

Могу ли я за деньги заказать лингвистам экспертизу?

Е.С.: Можете. При этом хорошее экспертное учреждение сначала смотрит, есть ли признаки, которые могут подтвердить вашу позицию. Например, вы политик или бизнесмен, который увидел о себе критическую публикацию, усмотрел в ней умаление чести, достоинства и деловой репутации и хочет наказать журналиста или издание.

Может быть, вы вспомните какие-нибудь запоминающийся или необычный случай в своей практике?

Е.С.: Расскажу наоборот типичный случай, когда нужно было защитить позицию одной журналистки, к статьям которой выдвинула претензии бизнесмен. Из списка в 17 пунктов, которые она нам прислала, ни один не получил подтверждения того, что в них есть показатели негативной информации в утвердительной форме, которая говорит о нарушении человеком каких-либо законов или общепринятых моральных норм. В текстах были обороты, которые человеку с обострённой чувствительностью или специфическими политическими амбициями кажутся потенциально опасными для его имиджа.

Как меняются запросы на лингвистическую экспертизу со временем? Есть предположение, что картинки с текстом должны анализироваться чаще, чем обычные тексты.

Е.С.: Раньше среди материалов в основном были словесные тексты и касались они в основном таких типов правонарушений, как оскорбление. Когда речь идёт об экстремистских материалах, в основном работают поликодовые тексты.

В.П.: С распространением мобильных телефонов с возможностью видеофиксации, больше стало видеороликов. Работа лингвиста заключается в том, чтобы оценить всё, что он видит. Например, видеоролик, на котором группа людей одной национальности избивает человека другой национальности. Если это происходит с выкрикиванием разных лозунгов, в которых могут содержаться призывы или признаки возбуждения ненависти или вражды, на помощь привлекают эксперта-лингвиста.

Е.С.: Лингвисту-эксперту часто приходится иметь дело с этнофализмами, словами, которые обозначают национальность человека. Помимо официальных названий народностей, существуют слова, специально предназначенные для выражения негативного отношения к людям другой национальности. Например, москали, кацапы или метафоры типа обезьяна. В этом случае речь идёт об унижении по признаку расы или национальности и возбуждается дело не по хулиганству с причинением увечий, а по экстремизму. Это более серьёзное преступление, которое, безусловно, существует в нашем обществе и требует профилактики или достойного наказания.

В.П.: Иногда может казаться, что лингвист-эксперт не нужен, потому что всё очевидно. Однако для того, что это имело доказательную базу, нужна квалификация. Экспертиза – это каждый раз отдельная задача, новая головоломка. Если эксперт исследует материал на наличие признаков призыва, редко в каком тексте он встретит фразы типа «я призываю свергнуть то-то или убить того-то». Скорее всего, призыв будет выражен другими формами, не всегда даже повелительным наклонением глагола.

Е.С.: С одной стороны, лингвистическая экспертиза пользуются наработками современных направлений лингвистики, а с другой стороны, она даёт такой материал, который позволяет лингвистике двигаться дальше. Лингвистическая экспертиза для самой лингвистики имеет очень большое эвристическое значение.

Когда рассматривается важное громкое дело, вокруг него существует определённый фон. Может ли это влиять на то, что эксперт видит в тексте?

Е.С.: Я не исключаю, что в некоторых случаях одиозных экспертиз эксперт имеет лучшие намерения. Например, защита государственных интересов от оппозиционеров или защита уважаемого политика от оголтелого журналиста. Такое миссионерство может существовать как оправдательный резон. Сейчас, пройдя все исторические перипетии, мы понимаем, что часто недобросовестными экспертами-лингвистами движет либо страх, либо корысть. Часто актуальный политический смысл вчитывается экспертами, которые, может быть, действительно боятся каких-то революций или потрясений. Это происходит, например, когда критикуется текущая ситуация и используются лозунги с метафорической значимостью. Существует целое направление политической метафорики. Одним из примеров недобросовестной работы эксперта, например, является попытка представить лозунг «убей в себе раба» как призыв к самоубийству. Из текста извлекается буквальный смысл.

Каждый случай для эксперта индивидуален или он опирается на накопленный опыт и смотрит на новый текст с оглядкой на предыдущие экспертизы других лингвистов?

Е.С.: Оглядка заключается в том, что выявляются закономерности, которые были академически выявлены в науке или исследованы в предыдущих случаях. Прецедентность в лучшем смысле слова, я бы здесь сказала. С одной стороны, мы оперируем конкретными проявлениями, а за этими проявлениями мы видим лингвистический тип. Именно поэтому нужны люди, которые специализируются в выявлении этой типичности.

Русский язык меняется, и некоторые слова меняют значение. Бывают ли случаи, когда то, что раньше считалось оскорблением, сейчас уже таковым не является?

Е.С.: Да, была попытка манипулировать, когда журналист назвал кого-то вором. Заявители настаивали на том, что их обвинили, что они государственные преступники, потому в XVI или XVII веке слово вор обозначало именно это. Стенька Разин и Емелька Пугачёв ведь назывались ворами не потому, что они чьи-то вещички воровали, а потому, что они хотели государство украсть. Так вот эта ситуация не прошла. Лингвисты-эксперты были нужны, чтобы показать, что подобного рода манипуляции не имеют никаких научных оснований и, следовательно, юридических последствий.

В.П.: В обратную сторону тоже работает. Если сейчас кто-то кого-то назовёт жидом, словом, которое в XIX веке было нейтральным, то лингвист-эксперт скажет, что ситуация изменилась.

Е.С.: Это этнофализм, употребляемый специально, чтобы унизить либо данного человека, либо всю группу и тогда это можно рассматривать по разным статьям. Если речь о группе, то наказание может последовать по статье уголовного кодекса.

Напрашивается вывод, что лингвистическая экспертиза – это словесная эквилибристика, которая если очень надо, оставляет возможности для манипуляции, но, тем не менее, мы можем получить относительно точный для данного времени результат.

Е.С.: Дело в том, что лингвистическая экспертиза – это область смыслов, в которой заложена многозначность. Об этом писал практик лингвистической экспертизы профессор Голев. Его лингвофилософская концепция юрислингвистики как раз основывается на неоднозначности прочтения, сложности и конфликтности языка. Изначально лингвист-эксперт имеет дело с такой материей, которая иногда провоцирует разночтение, поэтому возможны две одинаково добросовестные, но контрастные по смыслу экспертизы. Эксперт анализирует ситуацию. Из-за этого лингвистическую экспертизу долго не пускали в клуб судебных экспертиз. Лингвисты-эксперты имеют совершенно определённый процессуальный статус, создают текст с определёнными жанровыми показателями, проходят специальные курсы, аттестовываются. Так что это специфическая и достаточно формализованная сфера деятельности.

В.П.: Лингвисты-эксперты не сажают, они отвечают на вопрос, что есть в тексте. Дальнейшие выводы делает суд. Во многих случаях лингвисты помогают избежать посадок. Часто по результатам экспертизы обвинение с людей снимают – когда в результате анализа лингвист понимает, что нет тех признаков, о которых его спрашивают. Случаи, когда лингвист адекватно понимает содержание и цель текста и его направленность, можно говорить о том, что лингвистическая экспертиза выполняет защитную функцию.

 

Студенту Егору Жукову не удалось доказать свою невиновность по делу об экстремизме

Студент Егор Жуков получил три года условно за призывы к экстремизму в видеороликах, опубликованных на Youtube. В основе приговора лежат выводы лингвистической экспертизы, проведённой экспертом ФСБ Александром Коршиковым. Егор Жуков свою вину не признал.

«Мы обсуждали конкретные фразы, нюансы формулировок, варианты толкований. Надеюсь, мы смогли доказать уважаемому суду, что я не являюсь экстремистом. Как и с точки зрения лингвистики, так и с точки зрения здравого смысла», – сказал он в последнем слове.

Несмотря на это, доводы эксперта суд признал обоснованными. Всем лингвистам, мнения которых предлагала заслушать сторона защиты, судья дала отвод.

Протест как возражение. Отзыв на лингвистическую экспертизу по делу Егора Жукова

Эксперты-лингвисты Нина Добрушина, Анна Левинзон, Валентина Апресян, Анастасия Бонч-Осмоловская на станицах «Новой газеты» выступили с отзывом на лингвистическую экспертизу по делу Егора Жукова.

На суде по делу Егора Жукова слова «лингвистика» и «лингвистический» стали самыми употребительными. Всё дело Егора от начала и до конца – о языке. Единственное, что предъявляет ему обвинение, – тексты. И анализ этих текстов – единственное, что доказывает его невиновность. Тексты изучают лингвисты. Хотелось бы сказать – лингвистика стала наукой первостепенной важности. Но нет, как раз наоборот: лингвистика не пригодилась.

Ролики Егора Жукова исследовал эксперт. Эксперт-лингвист? Нет, просто – эксперт. А.П. Коршиков – кандидат математических наук, сотрудник Института криминалистики Центра специальной техники ФСБ России. Его экспертизу по делу Егора Жукова мы и наши коллеги подробно разбирали в двух рецензиях в «Новой газете».

3 декабря эксперт А.П. Коршиков был вызван в суд, где Н.Р. Добрушина и А.И. Левинзон, соавторы одной из рецензий, тоже присутствовали в надежде выступить на стороне защиты и высказать своё мнение об экспертизе. За два дня судья последовательно вынесла решение об отказе в участии четырёх экспертов-лингвистов. Основная мотивировка отказа – некомпетентны. Приведём список людей, которые оказались некомпетентными лингвистами, в порядке их предъявления суду 3 и 4 декабря.

– А.И. Левинзон, НИУ ВШЭ, Школа лингвистики, преподаватель риторики, корпусной лингвистики, русского языка и культуры речи, диплом с отличием филологического факультета МГУ, специальность «филолог-преподаватель русского языка и литературы»;
– Н.Р. Добрушина, НИУ ВШЭ, Школа лингвистики, профессор, доктор филологических наук, главный научный сотрудник, диплом филологического факультета МГУ, специальность «филолог-преподаватель русского языка и литературы»;
– Ю.А. Сафонова – кандидат филологических наук, работала экспертом при Минюсте, в центре при департаменте по противодействию коррупции Москвы, выступала в роли эксперта в Конституционном суде, автор методического пособия по психолого-лингвистической экспертизе текстов по делам, связанным с противодействием экстремизму, рекомендованным Минюстом;
– И.Б. Левонтина – кандидат филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русского языка им. В.В. Виноградова, соавтор нескольких словарей, занимается судебной лингвистикой и разработкой методик для экспертиз по преступлениям экстремистской направленности, выступает в судах.

Поскольку, как видно из этого перечня, защита исчерпала все мыслимые доказательства компетенций лингвистов (образование, профессиональный опыт, степени, должности, опыт научных исследований, опыт работы с семантикой русского языка, опыт работы с судебными экспертизами), остаётся признать, что в стране есть один компетентный специалист в области лингвистической экспертизы – А.П. Коршиков. Посмотрим, как работает этот эксперт.

Кандидат физико-математических наук А.П. Коршиков подходит к анализу значения слов с позиций математика, как будто слова – это переменные, которые могут принимать любое значение, не меняя при этом сути сказанного. Такой подход по сути своей противоречит базовым принципам семантики языка. Мы, лингвисты, стараемся выяснить, какое значение имеет слово в конкретном контексте. Контекст, согласно основам семантического анализа, является индикатором значения: например, в контексте глагола «выражать» слово «протест» указывает на речевое действие, а в контексте слова «подавать» – на официальный документ.

Изучение контекстов – начало любой работы по объяснению смысла слова и разбиения его на разные значения. Существуют специальные ресурсы, которые на основе автоматической обработки огромного массива словоупотреблений извлекают основные контексты, характерные для слова (в сочетаемостный «портрет» слова «протест», кстати, не входит ни одно устойчивое словосочетание, указывающее на насильственный характер).

Автор экспертизы предлагает считать, что в любом контексте у слова есть все значения, которые мы в состоянии ему приписать. Если ничто не ограничивает этот круг, можно смело считать, что говорящий, используя слово, выпускает на волю всё множество значений и конкретных осмыслений, которые у него есть (в том числе и те, которые им приписывает эксперт). Так, употребив слово «учреждение», Егор имел в виду одновременно «избирательная комиссия» (добавим — «зоопарк», «музей меда» — почему бы нет); говоря о «ненасильственном протесте», он парадоксальным образом имел в виду одновременно и «насильственный протест» (а также «протест против опытов над животными», «протест против объединения колледжей в Нижневартовске» – список осмыслений, начатый экспертом А.П. Коршиковым, можно продолжать бесконечно).

Существительное «протест» было самым обсуждаемым 3 и 4 декабря. Ответ на вопрос, призывал ли подсудимый к насильственному протесту, – это ответ на вопрос об обвинении или оправдании.

Цитируя самые разные словарные описания, лингвисты в своих рецензиях указывали, что в слове «протест» ни в одном из его значений нет смыслового компонента «насилие». Основное значение слова «протест», согласно словарям и корпусным данным, – это «решительное возражение против чего-то». И это то значение, в котором использует слово «протест» в своих роликах Егор.

На наши доводы эксперт А.П. Коршиков отвечает так: лингвисты совершают грубую ошибку, опираясь на словари! Словари часто отражают «древний период прошлого» (записано со слуха на заседании суда). «Вы пользовались Национальным корпусом русского языка?» – спрашивает защитник. Действительно, если не словарями – значит, корпусами, электронными базами языковых данных. «Корпуса неполны, несбалансированны, в них недостаточно публицистики», – сообщает А.П. Коршиков.

Так каким образом он подтверждает своё мнение о том, что слово «протест» надо понимать как «протест с применением насилия»? Никаким. В тексте экспертизы никаких доказательств суждениям А.П. Коршикова нет. Он не ссылается на словари, на Национальный корпус русского языка (это, кстати, гигантская база данных, в которой более трехсот миллионов словоформ и еще около ста миллионов – только публицистики), не ссылается на современные интернет-корпуса русского языка, например, на корпус RuTenTen (база данных современных онлайн-текстов, в которой более 14 миллиардов слов), не цитирует работы учёных.

Следовательно, мы можем быть твёрдо уверены: экспертиза эксперта А.П. Коршикова не отвечает научным стандартам. Научный текст обязан быть доказательным. Эти доказательства должны быть приведены с точными ссылками, примерами, данными статистики. А что делать, если появилась идея (например, такая: «пересказать книгу о 198 способах мирного протеста – значит позвать слушателя совершить каждое из 198 действий»), а доказательства найти не удаётся? Увы, ничего. Если доказательства нет, идея не может найти себе места в экспертизе. Её можно высказать в кругу друзей, за чаем, но не в заключении эксперта.

К заседанию суда А.П. Коршиков собрал значимые, по его мнению, аргументы. Он неоднократно просил судью разрешить показать «нарезку роликов», которые подтвердили бы его правоту (что за ролики, эксперт не объяснил, но речь шла не о роликах Егора Жукова, а о материалах телевизионных передач). «Я ведь могу принести на заседание словарь, – сказал А.П. Коршиков. – А я принёс ролики. Это то же самое, что словарь» (записано со слуха на заседании суда).

Судья не дала согласия смотреть ролики, но аргументацией для эксперта они в любом случае стать не могут. Лингвист не опирается на отдельные, случайным (или неслучайным!) образом собранные примеры. Чтобы доказать, что у слова есть некоторое значение, ему нужно учитывать, насколько часто такое значение встречается, в каких контекстах, в каком стиле речи, лингвисту приходится ставить эксперименты с носителями языка, исследовать сотни предложений – в общем, это сложнейшая процедура, результаты которой, собственно говоря, и представлены в словарях.

Эксперт А.П. Коршиков такими методами не владеет, более того, он и не считает, что ими нужно владеть. Он убеждён, что его подготовки в качестве лингвиста-эксперта достаточно, чтобы написать экспертизу. Ход исследования он не комментирует: «Я не обязан его излагать. Это полностью компетенция эксперта» (записано со слуха на заседании суда). Нет, обязан! Исследователь обязан сообщать, как он пришёл к своему выводу. Если он не делает этого, его текст – не наука, это рассуждения дилетанта. Они могут быть вам симпатичны, но на их основании нельзя посадить человека в тюрьму.
Лишь один метод, использованный при составлении экспертизы, Коршиков сумел сформулировать: «Я беру Уголовный кодекс, читаю название статей, смотрю: похоже или непохоже. И с точки зрения лингвистики сравниваю слова».

Этот метод, видимо, является собственным изобретением эксперта. Во всех методических указаниях по проведению лингвистических экспертиз прямо говорится о недопустимости смешивания юридической квалификации (то есть Уголовного кодекса) и лингвистических толкований.

Экспертиза по делу Егора Жукова – пример для известной басни: смотрите, что бывает, когда сапоги начинает тачать пирожник. Что бывает, когда наука теряет независимость. Когда экспертные выводы перестают быть результатом кропотливого исследовательского труда и становятся набором броских фраз, за которыми не стоят факты. Вроде бы – где наука и где наша повседневная жизнь. И вот сейчас они сходятся – в зале, где решаются судьбы.